Шило я. Сделали меня давно, отлили на заводе и закалили на совесть. Я служил не за галочку: мной и ткань, и кожу прошивали, шило всем нужно, мной правили механизмы высокой точности. Часов и замков я повидал немало. И вот я на пенсии… Лежу в ящике среди разного барахла. Напильник скалится: 
— Скоро совсем тебя сточат, иголка с ручкой.
Зубило хохочет в голос:
— Что за обрубок? Ты же расколешься от пары ударов, куда лезешь?
Пинцет тоже:
— Точность? Тобой часы только портить, лучше уж сразу молотком.

Я — тумбочка. Я красивая. Мои ящички развеваются на ветру, а мой цвет даже сложно описать. Но я не шкаф...

Честно говоря, я завидую шкафу ещё с момента его появления. Как только он приехал, все сразу забыли про меня. Я стала им не нужна.

Однажды они решили меня разобрать. Это было очень больно, особенно когда откручивали мои ножки. Они и без того были больными. Всё могло бы быть лучше, если бы люди не били меня пальцами ног. А самое обидное, что они думают, будто больно только им, и совсем не понимают, что нам, тумбочкам, гораздо больнее. Мало того, они постоянно ставят на нас лампы, цветы, телефоны и ещё кучу вещей. Они что, думают, нам легко?!

А потом меня просто отвезли на свалку, как ненужную вещь. Лучше бы отдали туда этот гадкий шкаф...

Я — пенал… И я этим горжусь. Да, я поколочен жизнью, но почти каждый день меня берут в школу, и только летом про меня забывают. Мне очень нравится быть пеналом, но я настолько умный, что могу сам учиться в школе.

Конечно, в работе быть пеналом есть и минусы. Например, в меня кладут карандаш, который, кроме того что рисовать, ничего не умеет; ручку, которая хоть и грамотная, но очень хвастливая. Только с линейкой я дружу, она умеет мерить и при этом не хвастается.

Но не надо про них, только я, я и я самый лучший. Я вместительный, но при этом небольшой. Я достоин управлять всем, что есть в рюкзаке!!!

Я — футбольный мяч. Моё тело покрыто узором из чёрных и ярко-зелёных шестиугольников. Все думают, что моя жизнь хороша. Зрители радуются, когда я лечу в ворота. Но на самом деле мне очень тяжело, моя жизнь состоит из постоянных ударов и пинаний. Игра только начинается, а меня уже со всей силы бьют ногой, это очень неприятно и больно. Футболисты носят бутсы с острыми шипами, они целятся прямо в меня. После матча я всегда грязный. Меня никто не жалеет. Меня просто кидают в сетку до следующей игры. Мне не хочется получать удары каждую секунду. Пожалуйста, будьте со мной помягче.

Я лежал в «Декатлоне» уже несколько месяцев, но сегодня меня наконец-то купили. Ой, забыл представиться — я мини-баскетбольный мяч. Только мне не очень повезло с хозяином...

Сначала я обрадовался: «Ура! Наконец-то буду играть в баскетбол!» Но уже через пять минут понял, что ошибся. Вместо площадки меня ждали стены квартиры.
Первый же бросок закончился тем, что я снёс вазу. Второй — люстру. Третий... хозяин случайно запустил меня в телевизор.

С тех пор моя карьера резко изменилась. Теперь я не спортивный инвентарь, а универсальный предмет. Мной подпирают дверь, играют в футбол, кидают в кота (кот, к счастью, всегда уворачивается), а иногда вообще используют вместо подушки.

Но самое страшное случилось сегодня. Хозяин посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:

— Слушай... а давай возьмём тебя на прогулку.

И только выйдя на улицу, я увидел табличку: «Площадка для собак».

Безнадёжна судьба забытых. Покрыться пылью в дальнем углу, медленно разложиться на неё же, стать микропластиком. Отцепленный от ленточки бейджик, который носили в командировке и забыли как страшный сон.

Хранящий воспоминания о паршивом офисном кофе и фальшивых офисных улыбках, он тихо вздыхает, погребённый под грудой бумаг. Он не был амбициозен, но даже существа без амбиций не желают быть похороненными заживо. Даже существа без амбиций хотят какого-то разнообразия, какой-то цели. Его устраивала судьба офисного клерка, если бы многообещающая карьера не кончилась так быстро. Возможно, он бы даже хотел спокойно провести пенсию, обучая новое поколение искусству имён и должностей, но вокруг не было никого, кто был бы готов слушать, да и опыта у него бы на это не хватило.

Когда дверь шкафчика открывали, свежий воздух заполнял пространство, однако не мог просочиться под толстый слой пыли. Единственное хорошо — под этот слой не попадали и солнечные лучи, не давали бейджику выцвести. Так и лежал, неизменный, могильным памятником самому себе. Лежал и вспоминал увиденные лишь раз, так давно, что будто во сне, улицы Нью-Йорка.

На витрине было прекрасно. Я была в магазине канцелярии и наблюдала за людьми. Рядом был лист бумаги, и однажды меня даже взяла волосатая толстая рука и расписалась на нём, но, решив, что я недостаточно тонкая или недостаточно удобно лежу в его жирных грязных ручищах, положила обратно. Тогда моё сердце было разбито, и я волновалась, что недостаточно хороша для этого мира. Как же я ошибалась! Я была юна и наивна и не знала, что эти ЧУДОВИЩА делают с бедными и наивными ручками.

Всё начиналось хорошо. Меня купила женщина с чёрными волосами. Она была добра, и по её рукам было видно, что ручку она держит, как надо, и почерк у неё прекрасный. Мы жили счастливо с ней. Примерно неделю я провела в компании маркеров и карандашей, которыми эта дама заполняла свой ежедневник. Однажды мы с ней подписали важную бумагу, и я была так горда собой.
Но потом начался кошмар.

Настало первое сентября, и женщина аккуратно положила меня в пенал своему сынку. Этот карапуз не умел даже писать прописными буквами, а уже собирался пойти в первый класс. Но не это было моим ужасом. Я была снисходительна к этому дитяте. Но уже тогда я начала замечать некоторые «красные флаги» в его поведении.

Он щёлкал мною. Бывало так, что он щёлкал мной без остановки весь урок или пытался делать это быстро. Нет ничего неприятного в простом щелчке ручкой, но, когда мой стержень с чернилами то высовывался наружу, то уходил обратно внутрь десятки раз в минуту, я испытывала адскую боль. Моя пружина растягивалась, пластик тёрся. Мозоли внутри моего тела адски болели, когда он оставлял меня в покое.

Это продолжалось день за днём. Он стал грызть меня. Своими грязными зубами он кусал мою мягкую пластиковую кнопочку. Он слюнявил меня, а потом вытирал о свою грязную школьную форму! Его слюни просачивались в меня! Это был АД!

Чернил во мне оставалось не так много, так что я надеялась, что он избавит меня от мучений. Но я оказалась неправа. В день, когда во мне закончились чернила, он совершил ужасное. У него была другая ручка, но она была с колпачком, а этому карапузу нравилось пытать меня, щёлкая мою кнопку. На моих глазах он вскрыл ту ручку, пользуясь своими руками и зубами, словно монстр. Он вырвал её стержень, полный чернил, и вскрыл меня. Это было БОЛЬНО — быть разделённой на части. Моя дряблая, размягчавшая от щёлканья пружина укатилась, и он вставил новую. А также вынул из меня мою душу — мой стержень.

Я уже не чувствовала себя собой. В моём родном стержне не было чернил, и я была, по сути, мертва. Сейчас же я — чудовище. Мне больно осознавать, что стало с моим телом. Я смотрю на себя в зеркало и ужасаюсь. Много стержней поменялось с тех пор, и несколько пружин. Однажды он где-то достал зажигалку и слегка подплавил мой краешек.

Я — уже не я. Я новая ручка, собранная из трупа своего старого тела и разных других ручек. Во мне есть ручки с другими судьбами.

Учебный год скоро закончится, и я надеюсь, что летом меня использовать не будут. Я мечтаю о том, чтобы затеряться в куче мусора! Это лучше, чем жить и меняться с каждым днём, лишаясь разных частей себя. Это может длиться вечно.